Случайный человек

Брачные узы мужчин и женщин потому так часто непрочны, что строятся не на тех основах — и потому так легко истощаются и распадаются эти браки. А вот если бы основы отношений между мужчиной и женщиной были нравственные, то только укреплялся бы такой союз и только в радости пребывала такая семья.

Потому-то и нужны нам страдания, чтобы показать, в чём заключается истинное благо.

Ну конечно же, человек, обуздав себя страстями, похотью и велением тела, будет стремиться к тому, чего желает. Какая девушка не будет интересоваться мужчинами? Какой юноша не будет желать познать женщин? Конечно они будут этим влекомы. И, найдя в этом удовольствие, они свяжут себя им, они захотят ещё и ещё, словно обычные наркоманы, только севшие на иглу телесных наслаждений. Но так бывает и в остальном другом. Человек бездонен и всегда и во всём будет переходить черту и в итоге злоупотреблять. Даже знание, которое он стремится иметь, он использует для того, чтобы в итоге осыпать себя роскошью и завладеть слугами, чтобы перестать напрягаться самому, возвышая своё фантомное величие и заполняя своим «я» весь мир, — как и не может рассуждать голодный, потому что все его мысли только о еде и её поиске, впадая порой в безумие, что готов есть даже непригодное в пищу. Много надо человеку, много. И чем больше ему надо, тем больше он желает и тем ещё больше ему нужно. Неустанно и ненасытно ищет всяческие соки для своей жизни. А насытившись до тошноты или до болезни, начинает это ненавидеть и плеваться, потому что всё ему приелось и не доставляет удовольствий, не открывает больше границ разума, — на стыке он застревает, на изломе. Всяк человек таков. И неповинен он, коль слеп умом с рождения, что становится обычным хряком, а не ангелом.

Всегда проще рассказать о чём-нибудь случившемся из жизни; но труд мыслителя заключается именно в намеренном напряжении ума над тем или иным, из чего можно было бы вычленять осколки знаний и мудрости, расширяющие наше мировоззрение и погружающие туда, куда опытным путём порой дойти невозможно.

Спроси же себя прямо сейчас: «Где я теперь?» и «Кем я стал?», — всё один вопрос: «Что же я такое?»

Я бы хотел, чтобы после моей смерти никаких следов и памяти обо мне не осталось. Я не хочу продолжать существовать в виде чьих-то воспоминаний и свидетельств, которые указывали бы на моё былое присутствие в этом мире. Я не желал даже этой жизни, а уж её дериватов подавно. От этой мысли мне становится особенно больно, что я не могу забрать собственные остатки с собой, дабы стать навсегда забытым и неизвестным, стать тем, кого никогда не было. Но если те памятные фрагменты, которые бы говорили о том, что некогда существовал я, будут погребены и навсегда утрачены, то таким образом я уровняю это несправедливое уравнение, в котором я был вынужден против собственной воли принять это бытие, стать фактической вещью доступной любому наблюдателю. И раз мне предстоит умереть, то пусть эта смерть будет абсолютной и тотальной, поэтому необходимо всеми возможными способами стереть из времени следы своего существования, как устраняют улики после преступления, чтобы смерть стала столь же полноценной, как и сама жизнь, — то есть пойти смерти навстречу и показать, что я сам себе могу быть смертью и забвением, что это жизнь у меня позаимствовала в моём существовании, а если она вновь захочет достать меня из небытия, то не сможет найти никаких следов и ей придётся творить меня заново наугад, вслепую, на ощупь.

Так я заглянул за горизонт и опередил событие, собственноручно вычеркнув себя из истории, запретив всему сущему познать себя даже после смерти. Моё собственное бытие и небытие принадлежит только мне — но меня уже нет, а если я когда-либо и был, то не осталось ничего, что на это указывало бы.

Всё покрыто тайной неизвестности, всё заключается в ней, скрывается в ней и исходит из неё, как и сама смерть, как и сама жизнь. У нас нет и не может быть никакого иного пути, как вновь вернуться в эту тайну, вновь стать её частью.

Иногда взбредёт мне в голову мысль шальная, мол: «Да кто я такой, чтобы мыслить и писать?!» — беру да разрываю свои черновики и выкидываю в ведро... А потом жалею, ведь было там и полезное.

Кто-то находит жизнь абсурдной или бессмысленной. Для меня же смерть кажется вдвойне более нелепой, чем и сама жизнь. Родиться, чтобы умереть, звучит так же глупо, как и умереть, чтобы не родиться. Больше смысла было бы в рождении, чтобы жить, и нерождении в смерти.

Коль хотели бы большие умы делать дела искренне, то отреклись бы от авторства в своих словах праведных, ведь говорит во всех нас один идеал, один Бог — а мы эти истины своему имени приписываем. Потому не выставляй напоказ имя своё, ведь это только временный номерок для человека, и придавать ему значение посланника истины негоже. Это делалось и до нас, и будет делаться после самим Высшим, которого мы постигаем.

Писать желаю мысли, а только зачем и для чего? Что кто-то однажды это прочтёт, и задумается о чём-нибудь, и мои старания пройдут не напрасно? Но не хочется запечатлевать имя своё — только лишь служить добру во имя добра. А мысли говорить правильные мне кажется малым делом, для того чтобы добро это людей заполнило.